Евгения Колыванова
«Номер Туктамышевой был большой провокацией». Интервью с хореографом Елизаветой Навиславской
Хореограф группы Мишина оценила программы Евгения Семененко
Зритель редко задумывается, откуда берется программа, от которой замирают трибуны. Елизавета Навиславская, хореограф группы Алексея Мишина, знает об этом лучше многих: именно она превращает набор технически верных элементов в историю, которая трогает.
В этом сезоне работы у нее было немало: два графа Евгения Семененко, падший ангел Глеба Лутфуллина, танго Агаты Петровой, а также «Наследники» Елизаветы Пасечник и Дарио Чиризано.
В интервью «Спорт День за Днем» Елизавета Навиславская рассказала, как ищет для каждого спортсмена тот самый внутренний крючок, почему допуск на международные старты изменил не отношение к работе, а сам выбор материала, и объяснила, почему не боится нейросетей, которые уже пишут музыку и придумывают эскизы костюмов.
«Чиризано визуально очень попадает в типаж Пушкина»
– В конце сентября прошли контрольные прокаты сборной России. Вы участвовали в постановке программ для Елизаветы Пасечник и Дарио Чиризано. Расскажите, как строилась работа: с какими вызовами и сложностями столкнулись?
– Мы работали над обеими программами. Я объясняла ребятам, что в произвольном танце (под музыку из сериала «Наследники» – «Спорт День за Днем») они не могут быть вместе и не могут друг без друга. И эта идея им оказалась намного ближе, чем ритм-танец – полонез из «Евгения Онегина». В ритм-танце совсем другое положение головы, рук, взаимоотношения другого уровня.
Над ритм-танцем мы достаточно много работали, выясняли, кто они, потому что была идея сделать из них Пушкина и Гончарову. Эта идея мне ближе, потому что Дарио визуально очень попадает в типаж Пушкина. Может быть, мы эту мысль доведем до ума. Я обычно приезжаю к ребятам летом, когда уже есть костяк, и помогаю им все осмыслить, довожу до смысловых линий – содержательных и пластических, чтобы все было в едином стиле внутри программы.
– Вы уже видите, что нужно доработать?
– В течение сезона буду приезжать к ребятам, будем работать, потому что вроде программы созданы, для меня они выглядят достаточно целостно, но всегда есть что дополнить.
– Отметили ли для себя еще какие-то особенные постановки?
– Мне сложно говорить про другие программы. Знаете, это что-то вроде профессиональной деформации: я вижу то, что я бы сделала по-другому, движение другое, ну и так далее.
Есть музыка, которая мне греет душу. В основном, это классическая музыка, потому что мне всегда приятно, когда в чистом виде берут классику и грамотно с ней работают. Для меня это очень щепетильный вопрос, и я не всегда могу бороться с компоновками ни в группе у Алексея Николаевича (Мишина – «Спорт День за Днем»), ни в группе у Анжелики Алексеевны (Крыловой – прим. СДЗД). Когда композитор пишет, у него есть внутренняя логика, мы ее ломаем своим монтажом, но это неизбежно.
– Когда вы узнали, что российских фигуристов допустили до международных стартов, изменился процесс постановки программ?
– Для меня никогда не уходила составляющая высокой конкурентности. У меня это как – «не бывает маленьких ролей, бывают маленькие артисты». Я понимала, что куда бы ни ставила программу – на внутренний старт, на международный, просто на шоу, – желательно это сделать настолько достойно, насколько я сейчас способна. Не могу сказать, что как-то настрой поменялся. Больше вопросов возникло относительно материала: одно дело катать на внутреннюю аудиторию, совсем другое – выходить на международную.
Все-таки это вопрос бэкграунда и вопрос каких-то общечеловеческих тем, которые будут доступны и понятны в любой стране и на любом континенте. Потому, когда Дарио и Лиза поехали в Японию, стало понятно, что сериал «Наследники», судя по реакции, знают. А вот с вальсом, особенно с Евгением Онегиным, возникли вопросы.
Точно так же получилось с Женей Семененко. Было здорово, но я очень сомневаюсь, что японцы подробно знают историю Дракулы и графа Монте-Кристо, потому что культура другая. И это та загадка, которую нужно теперь решать и с которой работать. Поэтому, наверное, для меня проблема в этом. Благо, язык пластики универсальный, и ему не нужен переводчик нигде.
«Мишин сказал, что есть курс на увеличение художественности»
– В этом сезоне действуют новые правила – сократили число прыжковых элементов и расширили хореографическую составляющую программ. У вас действительно появилось больше простора для творчества?
– Недавно мы обедали в «Юбилейном» вместе с Алексеем и Татьяной Мишиными, Лизой Туктамышевой, Соней Самодуровой. Алексей Николаевич сказал, что есть курс на увеличение художественности, нужно идти в сторону более творческого подхода к спорту. Единственным человеком за столом, который сказал: «Ну, слава тебе, Господи» – была я. Разбег для творчества не очень широкий, потому что техническая составляющая всегда превалирует. Одиночники сосредоточены на четверных прыжках, а не на супер-хореографии. Я очень порадовалась, услышав на контрольных прокатах в превью, когда и Женя и Глеб (Лутфуллин – «Спорт День за Днем») сказали фразы – «Я должен почувствовать...», «Я должен передать эмоции, идею...».
Зритель не всегда отличает тройной от четверного, зато он всегда верит или не верит выразительности спортсмена. Поэтому для меня это – повод радоваться. Все ребята, с которыми я работаю, знают, что я буду спрашивать про перевод песен, буду ругаться, если они не посмотрели кино или сериал, не прочитали книгу. Не могу сказать, что моей художественности подрезают крылья. Лед со своей скоростью позволяет совсем по-другому выглядеть многим простым движениям, которые на полу бы не прочитались, а на льду выглядят интересней. Когда находится интересное решение, как прикрыть технические нюансы, конечно, программа становится лучше.
– В связи с этим не могу не спросить про номер Лизы Туктамышевой о домашнем насилии. Продолжаете ли вы двигаться в сторону социальных тем, или после такого резонанса решили взять более нейтральный курс?
– Этот курс не берется как-то заранее. Есть какие-то архетипичные темы: понятные, цепляющие. Когда мы выходим на широкого зрителя, мы должны говорить такими образами и такими понятиями, которые будут считываться. Номер Лизы был большой провокацией. Есть люди даже в моем окружении, которые вообще не поняли, что номер про домашнее насилие.
Лиза сразу пришла и сказала: «Вот музыка, вот тема». Я ей сразу в ответ: «У тебя это болит? Это проблема?» Она говорит: «Нет, это не моя проблема, я просто знаю, что это есть, и меня это тревожит. Я хочу на эту тему говорить». Лиза начала ставить номер с Ильей Авербухом и Албеной Денковой. Я появилась на этапе, когда надо было это все довести до ума с точки зрения актерского мастерства. Мы с Лизой говорили, что номер – провокация, не факт, что люди поддержат и поймут. Поэтому тут курса быть не может. Любой хороший спортсмен – это личность, а у личности есть то, что тревожит. Когда спортсмена самого что-то цепляет по разным причинам, нельзя на это не откликаться.
Когда мы работаем с соревновательными программами, я ищу зацепку для каждого спортсмена. У Арсения Федотова агрессивная короткая программа, вызывающая, наглая, своего рода бунт. Мы шли с ним в обратном направлении, не от того, что его тревожит, а от того, что надо в этой программе найти то, что его зацепит.
– Алексей Николаевич ограничивает в творчестве или дает полную свободу?
– У Алексея Николаевича всегда есть своя позиция, но если предлагаешь что-то новое, его надо убедить. Такая ситуация была у Жени с «Нирваной». Алексей Николаевич до последнего задавал вопрос, пройдет ли эта история, «прочитает» ли это зритель. Все ему говорили, что это будет разрыв, и Женя будет поднимать все трибуны. Так и вышло.
Так же было и с короткой программой этого сезона у Глеба, когда Алексей Николаевич сказал: «Ну что, это же просто поет Фредди». Мы говорим: «Нет, это не поет Фредди, это «Очень странные дела», популярный сериал». Когда мы ставили программу, как раз только вышел финальный сезон.
Алексей Николаевич очень откликается на все новое, если ему обосновать выбор. Но бывают и ультимативные варианты, когда он говорит – нет и все. Он вообще не ошибается, его опыту нельзя не доверять.
«Агате Петровой необходимо выходить из зоны комфорта»
– Арсений Федотов только присоединился к штабу Мишина. Расскажите, как он привыкает к новым условиям, сталкивается ли с какими-то трудностями?
– Это надо, конечно, его спросить, потому что с места тренера не все заметно. Он дружит с ребятами: Германом Ленковым, Эдиком Камоевым, Ромой Хамзиным. Это, знаете, больше похоже на братство.
На сборах у них была целая заруба – кто дольше в кантилевере проедет. С прыжками тоже, они что-то друг другу подсказывают, помогают. И с Женей у них тоже примерно такие же отношения. Собралась хорошая мужская компания. У них есть общие интересы, они постоянно что-то обсуждают. Мне кажется, Арсению достаточно комфортно.
Что касается тренерского штаба, то у нас штаб понимающий, а, главное, старающийся для каждого спортсмена создать те условия, в которых он максимально раскроется. Конечно, есть и требования. Арсений умеет слушать и слышать. Но он подросток, этого не отнять, мальчики-подростки – вообще отдельная тема.
Арсений очень любопытно относится к моей работе, потому что, когда мы с ним первый раз встретились в зале и начали работать над программой, он мне сказал, что вообще такого не делал. Арсений доверился, с ним интересно.
– Как вы в этом сезоне работаете с Агатой Петровой? В одном из интервью она призналась, что не любит танго, но все равно вынуждена его катать. Что делать с таким сопротивлением?
– Тут тоже играет, мне кажется, во многом возраст свою роль. Агата – талантлива, она пластически одаренный человек. У Агаты линии совершенно шикарные, при этом у нее есть своя специфика, в которой ей удобно кататься, как у всех спортсменов.
Агата понимает, что ей необходимо расширять свой пластический диапазон, выходить из зоны комфорта, в которой она живет, например, в произвольной программе, где ей хорошо и раздольно. Танго требует жесткости, четкости. Другой темперамент ей дается непросто, при том, что в ней все это есть. У нас были тренировки, когда она все делала совершенно чудесно. Но Агате всего 16 лет, она еще не взрослый человек, который понимает, что нужно пойти немного против себя, чтобы найти что-то новое. При этом сказать, что она активно сопротивляется, не могу. Я надеюсь, что в какой-то момент она вкатает эту программу до такой степени, что ей станет легко.
– Глеб Лутфуллин в короткой программе предстает в образе Векны из «Очень странных дел». Сложность программы в том, что он должен показать две противоположные стороны.
– Это вообще не сложно. У всех есть светлая и темная сторона. Другое дело, что мы показываем обществу чаще всего самую прилизанную свою сторону. Я убеждена, то, что Глеб сделал на контрольных прокатах, это уже хорошо и убедительно. Но это еще не тот Глеб, которого я иногда вижу на тренировках. Он на самом деле может быть очень выразителен. Надеюсь, на каком-то из стартов он это покажет. Другое дело – совместить это с четверными прыжками – та еще задачка, мягко говоря. Глеб в этом сезоне так интересно сам работает: он сам понимает, что ему нужна выразительность, что это часть оценки, что это любовь зрителей и что надо с этим работать. Он стал значительно податливей в эту сторону.
– В произвольной программе – философская тематика, образ падшего ангела. Как шла работа над этой историей?
– Я увидела эту программу уже в готовом варианте. И когда я задала Глебу вопрос, в чем смысл, он мне сказал: «Я падший ангел». Замечательно, ну а дальше что происходит? Там еще и в музыке сложная компиляция, и ее надо было как-то оправдывать. Ну, насколько смогли, настолько и оправдали. Потому что арию Каварадосси из оперы «Тоска» пришивать к какому-то другому сюжетному ряду очень тяжело, особенно в компиляции с кавером на песню Мадонны.
Я рассказывала Глебу про книгу «Восстание ангелов», историю Люцифера. Мы пришли к выводу, что эта программа достаточно точно делится на части: момент лишения крыльев и на восстание ангелов. Это сложная философская идея. Иногда приходится эти темы спускать на человеческий уровень и пытаться как-то более простыми словами объяснять. Мы с Глебом обсуждали «Демонов» Михаила Врубеля – сидящего, летящего и поверженного. Этот вопрос внутренней справедливости в Глебе есть, поэтому ему это близко.
«Семененко сразу разделил графа Монте-Кристо и графа Дракулу»
– У Жени Семененко произвольная программа – «Граф Монте-Кристо». Он сам выбрал эту тему. Какой была ваша роль: помогали дорабатывать образ на месте или включились еще на этапе идеи?
– Я увидела программу, когда Женя приехал после первых сборов с Бенуа Ришо. Такие постановки не очень доработаешь, потому что они созданы в едином стилевом направлении, и там можно только внутри покопаться. Но надо сказать, что эта постановка очень-очень подходит Жене, он сам кайфует. Я могла помочь только в мелочах: проследить за траекторией его взгляда, за положением рук.
– В короткой программе – образ графа Дракулы. Тоже «графская тема», как актерски показать двух разных героев: один обречен на вечное одиночество, другой жаждет возмездия?
– Когда Алексей Николаевич сказал, что будет граф Дракула, я спросила: «А как вы их различать-то потом будете?» Один – граф, второй – граф, этот – романтический герой, символ романтической культуры, и этот – романтический герой. Я этот вопрос задала и самому Жене. Он уверен, что герои разные, один – больше про любовь, второй – про справедливость. Отлично, но как пластически это объяснить людям? Надо сказать, что Женя как-то сразу их разделил. Я очень рада, что Женя в программах разный, особенно, когда начинается дорожка в короткой программе, появляется вся дьявольщина, которая по темпераменту Жене ближе. У него хорошо получаются вызывающие образы.
А произвольная программа... Когда Женя старается погрузиться в музыку, пойти за теми движениями, которые поставлены, в этом смысле программа очень интересная. Там много внутреннего текста, который есть в драматическом театре. И вот если идти за этой линией, тогда Женя очень содержательный – именно это мы увидели в Японии. На контрольных прокатах в Москве он тоже постарался именно в эту сторону больше презентовать программу. Мне очень нравится, что Женя в этом году благородный, тяготеющий к классическим образам. Образ – не какая-то слизанная калька, это – сам Женя во всем этом, у него такая харизма, что ее сложно спрятать. Но все равно у него есть тенденция к тому, что за образ можно спрятаться. А тут это его переживания через музыку, через движение.
Семененко или Гуменник? Одна из мощных интриг чемпионата России
– Приходилось ли на тренировках «вытаскивать» из Жени «графский» образ?
– Женя из тех спортсменов, которые не просто старт-плюс, а старт-плюс-плюс-плюс. Он может на тренировках зажиматься, не доделывать, но, выходя на публику, он все доделывает. И я знаю, что у него есть этот навык. Я иногда на тренировках говорю, что что-то сделано плохо, неправильно, а на соревнованиях надо сделать вот так.
У нас много работы с эстетикой движения. Женя в этом смысле специфичен, у него есть свои пластические особенности, которые в этих образах могут немножко резать глаз. С этим мы работаем столько, сколько получается, потому что он еще и учится, и я не всегда есть на льду. Когда он собирается на соревнованиях, а делает он это всегда, Женя – молодец, не зря же он – Гладиатор.
«Это миф, что все китайцы безумно трудоспособные»
– Короткая программа «Аватар» превратилась в показательный номер. К постановке привлекли специалиста из Китая. С вашей легкой руки получилось такое сотрудничество?
– Да-да, и не одним специалистом. История-то была такая: Алексей Николаевич попросил найти китайца. А я уже лет 15 работаю в Театральной академии на Моховой, и у меня уже там случилось три выпуска китайских курсов. Те ребята, которые приходили к нам на лед, – мои студенты. Один из них очень хорошо танцует. Зовут его Сун Бошань, приходил еще переводчик, а он, в свою очередь, привел своего друга, который увлекается боевыми искусствами. Мы попробовали поработать и в зале, и на льду для того, чтобы это все приобрело нужный формат, чтобы это все выглядело действительно как китайское, восточное движение, а не просто как русский мальчик, который пытается это повторить.
Нашли несколько очень классных элементов. Я надеюсь, что все наработанное сохранится, и вы все это увидите. Опыт чудесный. И китайцам очень понравилось, они все время спрашивали, когда опять пойдем на лед. Для Жени это был интересный пластический опыт, потому что китайская культура движения, восточная, она основывается на совсем другой философии.
– Какая принципиальная разница в подходах к хореографии у российской и китайской школ?
– Восточная и европейская культуры движения очень близки в своих фундаментальных вещах. Это сложно объяснять словами, это легче показывать. Грубо говоря, позиции рук несут в себе один и тот же функционал, но выглядят они эстетически совершенно по-разному. Триггеры человеческие одни и те же. И, конечно, это миф, что все китайцы безумно трудоспособные, они тоже люди, они тоже филонят. У нас разный менталитет. Китайцы не понимают, например, русского юмора. Ты с ними шутишь, а они вообще не знают, о чем ты говоришь и почему это должно быть смешно. Много есть каких-то забавных моментов.
– Говоря о восточных традициях, менталитете, вспомнился номер Жени по аниме «Человек-бензопила».
– Меня Женя убедил посмотреть этот сериал целиком. О, Господи! А потом он сказал: «А вы что, кино не посмотрели?». Мне повезло: у меня старший сын – анимешник, он более-менее меня как-то погружает в эту ситуацию. А так, конечно, это было бы совсем ударом по эстетическому восприятию. Но надо сказать, что мне в целом понравилось.
– Насколько эта программа могла быть понятна неподготовленному зрителю?
– Понимаете, в чем дело, я не знаю, насколько это понятно зрителю. Это был эксперимент, но визуально это же было очень красиво. Та же драка с Германом на этих бензопилах, это же круто. И Соня Муравьева там хорошо смотрелась. И вообще Женя, когда ему нравится, когда ему интересно, это же совсем другой Женя. И ему так было кайфово в этом всем, он это все придумал, был такой счастливый. Я думаю, именно по этой причине Алексей Николаевич не выступал против этого номера. Во-первых, выступление ориентировано на другую аудиторию, во-вторых, это выход на другие темы. Получилось здорово, смешно. Мне очень понравилось. Программу ставил Никита Михайлов, я помогала только в каких-то деталях и нюансах, которые там могли быть по-актерски сыграны точнее.
«Глупо прятаться от прогресса. Мы не можем контролировать ситуацию с ИИ»
– В целом, что сложнее – работа с одиночником или работа с парой/дуэтом?
– Не знаю, что сложнее. Задачи похожи, но на самом деле разные. У меня опыта с одиночками больше, я больше разбираюсь сейчас в их технике. Я сама не катаюсь, поэтому для меня попасть в механику движения – задачка непростая. Я не все понимаю до сих пор, особенно у танцоров, но диапазон пластических возможностей у них побольше. Но есть задачи – надо их решать. Вот и всё.
– Как сделать постановку живой – не просто набором технически верных движений, а чем-то, что действительно трогает зрителя?
– На этот вопрос нет однозначного ответа. Есть технические приемы, которые помогают восприятию. Я человек, пришедший из драматического и балетного театра, поэтому предложила совсем другие методы работы. Мы обсуждаем и разбираем, о чем программа. Самый яркий момент в этом смысле – «Одиночество» Лизы. Алексей Николаевич пришел к нам с Лизой и сказал, что программа хорошая, но ни про что, вот, придумайте про что. И как только мы нашли смысл, все встало на свои места. Хореография создает впечатление, сиюминутное ощущение. Если создать внутренний текст, о котором я тоже упоминала, тогда спортсмен становится чем-то большим, чем просто спортсмен.
– Лиза была гостьей вашего «Подкаста хореографа». По сути, это уже журналистская работа – вести разговор, выстраивать драматургию беседы. Почему решили заняться этим форматом и когда ждать новых выпусков?
– Выпуски планируются. Съемки должны были быть летом, но не получилось. Мне не страшно садиться в кадр и разговаривать, потому что первое образование у меня – актриса театра и кино, мама моя 30 лет отработала на телевидении, и брат мой до сих пор работает на телевидении.
С Анжеликой Алексеевной говорили однажды про Олимпиаду в Милане, это как раз было летом. Я попросила ее рассказать о своих ощущениях, объяснить срыв Ильи Малинина. И она вдруг с загоревшимся глазами начала говорить: «Лиза, это незабываемые вещи, Олимпиада, особенно когда ты понимаешь, что ты едешь за какой-то медалью». Она начала рассказывать так, что я поняла – надо срочно записывать подкаст с Анжеликой Алексеевной. Это будет очень интересно, учитывая ее тренерский опыт. Я надеюсь, этого спойлера хватит, чтобы все ждали нового выпуска.
Но будут еще очень интересные люди, с которыми, мне кажется, почему-то до сих пор никто не говорил, а вообще-то эти люди были рядом в каких-то очень важных событиях в мире фигурного катания.
– Мы коснулись в разговоре сферы медиа. Но есть и еще одна очень интересная тема – искусственный интеллект. Нейросети пишут музыку для программ, создают эскизы костюмов и так далее. Как вы к этому относитесь: ИИ – это вред или благо?
– Глупо прятаться от прогресса. Мы можем эту ситуацию контролировать? Не можем. Когда видные хореографы говорят о том, что они советуются с нейросетями, а им предлагают концепции номера, в этом смысле, мне кажется, это совсем не вредно. Возможности человеческого мозга велики, но иногда не хватает свободных ушей, с которыми ты можешь подискутировать. Как и в обычной работе с интернетом, много шлака. Отсортировать зерна от плевел все равно предстоит человеку.
– Нам постоянно говорят о том, что с развитием ИИ некоторые профессии могут просто исчезнуть. Таких опасений нет?
– Этого никто не знает. Меня очень веселят видео из Китая, где танцуют роботы. Это же классно. Танцующие дроны, которые собирают картины в небе, ну, здорово же. Но человеческую природу заменить сложно, несмотря на всех этих роботов. Все-таки составляющие той самой души, про которую я все время говорю со своими учениками, не поддаются пока программированию. Конечно, можно пользоваться нейросетями. Хороший хореограф знает, что можно брать как источник вдохновения для себя. Запросто можно работать с картинами, например. Так какая разница, как я найду эту картину? Мне подскажет чат, или я просто буду листать альбом, или ходить по музею? Мне кажется, от перемены мест слагаемых сумма не поменяется.
